Проза и стихи наши и друзей сайта

Уважаемые посетители сайта!

Я решил открыть на своем сайте новую рубрику, которую назвал: «Проза и стихи наши и друзей сайта». Идея эта витала у нас давно, но до конца она оформилась после встречи в Алматы с женщиной, которая дала мне прочитать свои произведения. На меня ее рассказы произвели впечатления своим глубоким смыслом,  передаваемые простым языком и в ненавязчивой форме. Она дала свое согласие на размещения их на нашем сайте.

Итак, я хочу представить вам два рассказа. Автор- Нина Трокс.

СТАРИК

Этот странный старик появился в парке месяца три назад. Его выцветший плащ, когда-то был цвета кофе с молоком, теперь же имеет желтизну древней папирусной бумаги со светло-коричневыми разводами в нескольких местах. Старик никогда не застегивал его, позволяя прохожим увидеть темно синий пиджак с лоснящимися от старости бортами, белоснежную рубашку, застегнутую на все пуговицы и черные брюки с идеально наглаженными стрелками. Его коричневые, стоптанные ботинки напоминали скукоженные груши в пожухлой траве осеннего сада. Тёмная потрепанная шляпа была чуть великовата и сползала на уши, поэтому ему часто приходилось её приподнимать. Но старика это не раздражало. Наоборот, он с удовольствием приподнимал шляпу, приветствуя прохожих и детей, которые улыбались завидя его. Он улыбался в ответ и, неторопливо переставляя ноги, шел дальше по алее, чуть сутулясь и немного склонив голову набок.

Было заметно, что старческая немощь тяготит его, сковывая движения увядающего тела. Почему-то представлялось, что молодым он был прямым и красивым, как бравый офицер и ходил размашистой, уверенной походкой. Теперь же беспощадное время иссушило его.

Аллея закончилась. Он вышел из парка и по тротуару, вдоль высотных домов дошел до маленького перекрестка. Подождал, когда загорится зеленый, перешёл на другую сторону улицы и, через маленький дворик подошёл к подъезду пятиэтажки. Слабые ноги с трудом поднялись по бесконечным ступенькам на третий этаж. Дверь, поворот ключа. Старик, не раздеваясь, прошёл через коридор в комнату. Сквозь приоткрытую дверь увидел её.

Она, как обычно, сидела у окна. Её седые волосы, собранные в узелок, при свете заходящего солнца отливали медью, а кое-где выбившиеся пряди светились в просвете окна огнём. Скромный наряд её состоял из любимого платка кремового цвета с нежно-розовыми цветочками, накинутого на плечи, белого платья в синий горошек, светло-коричневых чулок и синих тапочек.

Тихо ступая, он подошёл к ней ближе, сел рядом на стул и снял шляпу. Затем взял её руки, лежащие на коленях, в свои, и поцеловал. Она вздрогнула от неожиданности, а потом, улыбаясь, припала головой к его седой шевелюре. Продолжая улыбаться, пожурила старика за то, что опять подкрался к ней неслышно и, начала рассказывать, что произошло за день. Звонила дочь и справлялась о ее здоровье. Соседка Фарида угощала баурсаками и ежевичным вареньем. Сереженька получил роль в каком-то фильме, а художественный руководитель театра еле отпустил его на съемки. Погода стоит нынче не как обычно, слишком теплая для середины октября. Она довяжет на днях свитер. А голова снова кружиться и таблетки не помогают. И еще много всего значимого и важного.

Старик внимательно слушал, кивал, иногда вставлял несколько слов, потом немногословно рассказал о своих новостях.

Спускались сумерки, а старики все сидели и разговаривали. Уже зажглась первая ночная звезда и долька луны показала свой уголок, когда они начали прощаться.

Старик приподнялся и несколько секунд стоял, будто желая удостовериться, что ноги выдержат его вес. Взял с подоконника шляпу и посмотрел, чуть прищурившись, на свою погрустневшую собеседницу. Потом нежно погладил её по голове, поцеловал в макушку и, поправив слегка сползший с её плеча платок, сказал, чтобы была умницей, пила все таблетки, хорошо ела и слушалась Сергея. Она дала обещание все выполнять и попросила приходить почаще. Глубоко вздохнув, прикрыла рот краем платка. Старик еще раз поцеловал её и направился к двери. Она смотрела ему в след, еле сдерживая слезы.

Он прошел коридор, открыл входную дверь, сделал несколько шагов на месте, закрыл её и, развернувшись, неслышно прошмыгнул налево по коридору в ванную. Осторожно прикрыл за собой скрипнувшую дверь, быстро достал из-под ванны большую сумку, вытащил из нее вещи и стал раздеваться. Оставшись в одних плавках, подошел к зеркалу и посмотрел в него. Из зеркала на него смотрел седовласый старик с глубокими морщинами, крупным носом, редкой бородкой и уставшими глазами. Он прикрыл веки и вспомнил сегодняшний разговор с Людой.

— Ну, и сколько ты еще будешь продолжать это делать? – говорила она, расставляя баночки на столике.

— Столько, сколько нужно. Я не могу иначе. Как вспомню то, как она сидела целыми днями и раскачивалась взад-вперед, держа Его рубашку в руках… Это невыносимо… Я не могу иначе.

 

Он открыл глаза и, вздохнув, стал отклеивать брови и бородку, снял парик, массивный силиконовый нос и салфеткой принялся снимать с лица грим.

 

— Это же всё обман. Ты думаешь, она сама не понимает? – Люда отточенными движениями наносила основу на его лицо, растушевывая её к шее.

— Я не знаю, как работает её сознание, и что в нем  происходит. Но знаю одно — ей лучше и она жива, – отвечал он, смиренно перенося все манипуляции с его лицом.

— Ты уже отказался от двух выгодных предложений. Ты загубишь свою карьеру – не унималась Люда.

Он молчал. Люда, посматривая на фотографию, лежавшую на столике, наносила грим, делая при помощи бликов и теней эффект старого лица, затем прорисовывала красками мимические складки, чтобы морщинистая кожа выглядела естественней. Он сидел и смотрел в большое зеркало гримерки, в который раз чувствуя, что растворяется в этих морщинах и становиться Им.

 

Сняв грим, он тщательно умылся надел джинсы, рубашку, легкую куртку, натянул кроссовки. Затем аккуратно сложил снятую одежду, наклейки и убрал всё в сумку. Тихонько вышел из ванной и, подойдя к входной двери, открыл и тут же закрыл её. Потом разулся, поставил сумку около кроссовок, повесил куртку на крючок прихожей и прошёл в комнату.

 

Он тихо подошел к читающей при свете лампы старушке и поцеловал ее в щеку.

— Ой, Сереженька! – вздрогнула она – Ну, прямо как дед, так же подкрадываешься незаметно!

— Да? – наиграно удивился он.

— Мишенька сегодня приходил, рассказывал, что Мурзик опять стащил со стола сосиску.

— Я рад, что он приходил…

— А еще… — и она начала рассказывать ему весь сегодняшний день.

Сергей стоял, прислонившись к подоконнику, и слушал любимую бабушку. На мгновение задумавшись, он вспомнил последнюю фразу Люды, когда выходил из гримёрки.

 

— Ты не думаешь, что это бесчеловечно – обманывать ее?

Сергей несколько секунд помолчал, а потом ответил.

— Нет. Я просто хочу, чтобы Его любовь жила.

 

ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

В небе образовалась дыра, город накрыл поток слез. Зонт не выдерживал, я уже была почти мокрая. Что же делать? До встречи с подругой оставался еще час, и я решила зайти в церковь. Хоть, признаюсь, не люблю ходить в нашу церковь. Нашу, говорю потому, что считаю себя православной. Именно считаю,  но не знаю, являюсь ли ей.

Я многое не понимаю и не принимаю в церкви. Красивые росписи на стенах, рассказывающие о жизни и мучениях святых, граничат со злыми, тоскливыми лицами старух-послушниц, которые то и дело дергают прихожан своими грубыми замечаниями. Высота и стройность архитектуры,  в противовес толстым длиннобородым Отцам, с лоснящимися от «трудной работы» челами. Даже в Великий пост лица у служителей божьих такие, словно они только что вышли из-за стола уставленного далеко не пресной, постной пищей.

Я никогда не понимала слово «богобоязнь». Зачем бояться того, кто отдал за нас жизнь? Он выбрал путь искупления за наши грехи, а мы платим ему страхом. Это, по крайней мере, не логично. А это мучительное Стояние на протяжении нескольких часов пока идет служба. Стояние дряхлых старушек, больных, да даже здоровых, когда мысли заняты не молитвой, а болями в ногах и спине. И думаешь уже не об искуплении грехов, а о том, когда же это все закончиться. И потом, какая разница богу, в чем я пришла, в штанах или в юбке, с покрытой головой или нет. Я пришла, и этим все сказано.

В отличие от православной церкви, мне нравятся католические соборы. Никакого столпотворения. Длинные ряды скамеек. Вот, где можно сесть, погрузиться в свои мысли, воздать хвалу господу, спокойно помолится, и послушать самого себя, свою душу. Раскрыть тайны на исповеди в отдельной кабинке, а не так, когда за тобой стоит очередь и внимательно прислушивается к греховностям, которые ты пытаешься, как можно тише, нашептать на ухо Отцу. А батюшка кивает, насупив брови и в ответ: «Молись дитя!» Слышал ли он тебя? Но уж наверняка слышали, стоящи позади тебя, иначе не улыбались бы так презрительно и не мерили взглядом с головы до ног. Это не отпущение грехов, а осадок невежества и унижения. Тогда зачем приходить, если ищешь утешения и покоя?

Я не понимаю целования икон и рук, хождения вокруг алтаря, все это напоминает язычество. И это удручающее чувство тоски и печали. Не возвышенная облегчающая благодать, а давящая, тревожная нервозность.

«Идите причащаться!» — рядом со мной стояла маленькая старушка вся в черном, с бегающими глазами.

«Что, простите?» — переспросила я.

«Идите причащаться!» — повторила она, повышая голос.

«Нет, спасибо. Я не хочу» — ответила я и повернулась в сторону алтаря, где колоритный батюшка венчиком разбрызгивал святую воду на прихожан.

Через мгновение я почувствовала боль чуть выше локтя. Старушка впилась своими цепкими, худыми пальцами в мою руку и начала тащить по направлению к алтарю.

«Тебе нужно причаститься».

«Ничего мне не нужно. Оставьте меня в покое» — я резко отдернула руку и отошла в сторону.

Периферическим зрением поймала злой взгляд неистовой старушки. Она еще немного постояла, что-то побурчала себе под нос и пошла к иконе Николая-Угодника, собирать потухшие свечки.

Я посмотрела на часы, оставалось еще пол часа. Раскаты грома слышались даже сквозь песнопения церковного хора. Кто-то фальшивил на верхнем сопрано, это резало слух.

Смотря на горевшие свечи, я вспомнила, как хоронили отца. Мне постоянно поджигали свечу, руки дрожали, и она гасла. Я вообще плохо помню, что происходило. Помню только трепетание пламени и слезы, вокруг слезы и черные фигуры везде.

«Это не так грустно, как вы думаете» — передо мной стоял невысокий мужчина лет сорока. Темно-синий плащ, почему-то без пуговиц доходил ему до щиколоток. Под плащом светлая рубашка в розовую полосочку, темные брюки, и в довершение ансамбля чистейшие черные ботинки. Он повернулся и встал по правую руку от меня.

«Вербное воскресение – это праздник в честь Входа Господня в Иерусалим» — его тихий вкрадчивый голос умиротворял – «У городских ворот Христа встречали тысячи восторженных людей и устилали путь Господа пальмовыми листьями. На Руси пальмовые листья, заменяли прутиками вербы. Вербы всегда были символом первого весеннего пробуждения от зимы.

В этот день разрешается послабление в посте, можно есть рыбу, икру, пить вино. Хотя после будет Страстная неделя и на ней верующие продолжают усердно поститься и молиться, готовясь к главному православному празднику – Пасхи» — он тянул слова и заученный монолог казался песней.

Только когда он начал говорить я заметила, что у многих в руках веточки вербы. И батюшка с торжественным видом освещает их крестом.

Я повернулась к незнакомцу.

«А вы внештатный консультант по церковным праздникам?» — язвительно заметила я.

«Нет. Я сам все видел»

«Что видел?» — не поняла я.

«Как Иисус в Иерусалим входил» — невозмутимо ответил он.

Я в изумлении выпучила на него глаза и подумала: «Приплыли».

Секунд десять он смотрел на меня, не отводя взгляда, потом улыбнулся и сказал: «Да пошутил я!»

«Не уютно вам здесь, да? Непривычно? Я сам, когда-то себя так чувствовал. Не ходил в церковь. Не мог терпеть раскачивающегося кадила. Меня тошнило от запах ладана».

«Почему же тогда вы сейчас здесь?» — полюбопытствовала я.

«Я же говорю, когда-то. А сейчас все по-другому. Сейчас все это не для меня».

Я хотела спросить, что же изменилось сейчас, но меня кто-то дернул за руку. Я повернулась. Маленькая девочка лет пяти дергала меня  за безымянный палец, на котором было кольцо, пытаясь его снять.

«Ты чего делаешь малышка?» — спросила я улыбаясь.

Ребенок поднял на меня голубые глазки, заморгал и, отпустив мой палец, побежал к кучке молодых женщин, стоявших у иконы Богоматери.

«Так почему же вы теперь….» — я не договорила. Возле меня никого не было. Незнакомец исчез. Я пыталась найти его взглядом среди людей, но его нигде не было.

Сколько время? Я посмотрела на часы. Как раз чтобы дойти до кафе. Пробираясь к двери, я как будто заметила темно-синий плащ или мне показалась. Я вышла на крыльцо, открыла зонт и пошла по мокрому асфальту с ощущением чего-то не понятного и чужого.

 

* * *

Мы с подругой сидели на улице под красным навесом, отчего все предметы и одежда имели красноватый оттенок. Иришка, болтала не переставая, о том, что Пашка, ее муж, в последнее время ведет себя странно. Куда-то постоянно пропадает. А вчера заявил, что очень устал и хочет сбежать от этого города, машин, людей. Что детей пока рано. Еще с карьерой не все в порядке, да и квартира маловата. А цены, зашибись какие. Я слушала ее с ощущением заезженной пластинки. Мелодия настолько приелась, но по какому-то неведомому приказу мне все равно приходиться ее слушать.

А дождь все не переставал. Под большим количеством воды навес прогибался то тут, то там. И официанты ходили со швабрами, которые поднимали вверх под очередной брезентовой ямой, таким образом, перегоняя воду из одной впадины в другую. А затем, дойдя до края, обрушивали водопад на тротуар.

Голуби, обнаглевшие и не хотевшие мокнуть под дождем, чинно разгуливали между столиками, подбирая остатки.

Я пыталась вспомнить лицо незнакомца, но ничего не получалось. Так часто бывает, когда резко просыпаешься, в памяти остается лишь образ, размытый и туманный, хотя казалось, что видел человека очень отчетливо.

«Мариш, Мариша!» — я очнулась от оцепенения – «Мариша, да  что с тобой? Рассказываю ей, рассказываю. А она, как с креста снятая, в одну точку и молчит».

«Да, в церкви сегодня» — Ирина не дала мне договорить.

«Кстати о церкви. Наташка Пертухина в следующую субботу будет крестить своего Егорушку. Надо было так ребенка назвать. Меня в крестную позвала. А ты придешь? Ее благоверный хочешь по этому поводу пир закатить. Конечно, деньги то девать больше некуда».

Потом она еще долго распиналась по поводу ожиревших новаришей, которые сходят с ума от переизбытка денег и безнаказанности. Я слушала ее, кивала в ответ, но мысли мои как будто пробуксовывали медленно, в каком-то вязком киселе. Череда неясных образов сменялась монотонным голосом незнакомца, и мне представлялось, что пламя тысячи свечей сливается в одно и уходит высоко к куполу храма. На несколько секунд я даже слышать перестала. Но официант, принесший чай, поставил чашку с блюдцем так, что брякнувшая посуда, заставила меня вздрогнуть.

Ирина все еще продолжала говорить. Я взглянула на часы и не без радости, но с печальным видом сообщила подруге, что мне пора в редакцию. Она скорчила недовольную рожицу и сказала, что совсем не поговорили и еще многое мне нужно рассказать.  Я ответила,  что в следующий раз и мы, чмокнувшись на прощения, разбежались по делам.

 

* * *

Будничность и работа закружила. Каждодневная беготня, интервью, статьи, презентации – журналистская рутина. Мой бедный «Король Артур» совсем не видит меня дома. И не устает задавать один и тот же вопрос: «Когда ты уйдешь с работы?» Я отвечаю, что никогда, и покорно иду на кухню готовить поздний ужин.

За последние несколько месяцев, я как-то охладела ко всему. Может с понижением температуры и чувства замораживаются? Как машина хожу, сижу, пишу, сплю. Все доведено до автоматизма, ни красок, ни радости.

Артур получил повышение и очень осторожно, издалека намекает на покупку нового автомобиля. Делаю вид, что не понимаю о чем речь.

Уже две недели бьюсь над статьей «О том, что после». Редактор всю душу из меня вытряс, а я в ступоре. Вроде и материал есть и мысли, а не вяжется, не пишется. Иришка обещала принести дневники какого-то художника, он чуть было не умер. Она что-то протороторила по телефону, якобы ее знакомая нашла дневники брата, что описание сногсшибательное и что мне обязательно нужно это прочитать. Я восприняла ее речь без энтузиазма, но сказала, что с радостью посмотрю.

 

* * *

«25 сентября.

День втянут в спираль тоски.

Меня опять мучили кошмары. Что за дрянная тягостность в моих снах? Кругом люди, люди, бесчисленное количество незнакомцев, розово-красные с ухмылкой на лицах.

Мне говорят, что я счастливчик, раз смог выжить после такого. А я прилагаю усилия, чтобы растянуть свой рот в подобие улыбки и пытаюсь забыть, что жив».

 

«27 сентября

Аннушка принесла мне апельсинов — оранжевая радость. Я сидел в кресле и кутался в старый потрепанный плед, а она как колибри, маленькая и быстрая хлопотала на кухне. Как же я тебя люблю, сестренка! После больницы стал до неприличия сентиментальным. Да, изменения происходят. Хотел написать ее, но руки дрожат. Маски не впопад кладу и больные, как я сам. Хочу апельсин».

 

«30 сентября

Звонил Васин, приглашал на свою выставку. До больницы, как странно, я разделил свою жизнь до и после. Моя целостность распалась на две части, и теперь я четче ощущаю прошлое, но не чувствую настоящего. Да, раньше, до… Я наверняка бы начал с циничной усмешкой и, в конце концов, обматерил бы этого маляра, но сейчас мне просто жаль. Жаль его не понимания своей ограниченности, якобы талантливости. Как же легко и свободно мы принимаем обман за истину. Вдыхая и зачаровываясь ароматом  несуществующего цветка.

Отказался, сославшись на здоровье. В этом что-то есть, мягко лгать и еще получать за это сочувствие».

 

«5 октября

Выть готов! Лисировка не удалась. Подмалевок потек, как дождевые капли по стеклу. Не понимаю, не чувствую… Пустота и вакуум внутри. Я так горделиво когда-то говорил, что кисть – это продолжение моей руки. Ампутация. Моя культя ноет и болит, недвижима.  Скурил две пачки и только звездам все равно. Они холодны и далеки, и безразличны.

Вчера приходит Семен. Принес несколько набросков. Довольно не плохо. Хотел немного подправить, но испугался, что рука не послушается. Чувствовал свою ничтожность и пропащесть. Семен, как обычно, грузный и медлительный, монотонно стал басить, чтоб я показал ему свой знаменитый «живую» линию. Я взорвался, накричал и выгнал его…

Мне страшно»…

 

* * *

Я свалилась с гриппом. «Король Артур» накупил мне лекарства, лимонов и приказал лежать, что я и делаю. Накануне прибегала Иришка, принесла мне дневники Влада Петровского, талантливого художника, как часто бывает, ушедшего рано и мало чего успевшего. В мои руки попали две сорокавосьмилистовые тетради, исписанные пляшущим почерком. Кое-где были рисунки карандашом и неизменный маленький фонтанчик на каждой странице. Он мог быть нарисован где угодно, на середине – большой и многоструйный, маленький –  в правом углу или совсем незаметный после точки, но он был.

 

«7 октября

Я становлюсь похожим на старый бабушкин комод. В ее уютном, маленьком домике, он казался настоящим монстром, для меня голожопова сорванца. Я не заходил в их комнату, боялся. Бегал по дому, таская за собой коричневую собачонку, с одним глазом и кричал: «Темя»! Так я коверкал имя деда Тимофея. Бабушка брала меня на руки и несла в сад, где дед величаво и горделиво писал очередной пейзаж. Он поворачивался, и, расплываясь в улыбке пропевал Вла-дю-шок.

Позже, подростком, я смотрел на этот комод, как на нечто уродливое, неказистое и не имеющее право существовать. Дряхлость, отстраненность и какая-то пугающая невписанность в окружающую обстановку, раздражала меня.

Я разрубил его после их смерти. Бил топором по резным ручкам, по пустым ящикам, по никчемным доскам прошлого. Бил, глотая горечь, слезы и страх. Бил…

Нужно покурить».

 

«11 октября

Сегодня солнце. Проснулся от золота, наполнявшего комнату. Открыл глаза и долго смотрел на пылинки, медленно планирующие в лучах. Что-то непостижимо тайное и в тоже время очень простое есть в этом хаотичном танце.

Я впервые за все это время, после больницы, стал вспоминать о том, что я видел и ощущал за пределами, ограниченными жизнью. Сначала чувствовал ужасную боль, которая то сковывала своей невыносимостью, то побуждала убежать, закричать, сделать хоть что-нибудь, чтобы она прекратилась. Потом резко боль отпустила. Размытые белые силуэты, гул голосов и какое-то дребезжание, похожее на дребезжание пустого стакана с ложечкой на столике в поезде. Я тогда еще подумал, что терпеть не могу чая в поезде.

Затем провал и темнота. Телу было легко и свободно, но вот темнота…Темнота поглощала своей незрячестью и пустотой, и в тоже время плотностью и насыщенностью. Страха не было. Не ощущалось ни холода, ни тепла. Через некоторое время черная непроглядность стала растворяться, светлеть. И постепенно, пространство вокруг меня приобретало, сначала серый, потом бирюзово-зеленый, затем светло-голубой цвет. Эти цветовые трансформации завораживали. Из каких-то немыслимых завихрениях, огромных туманнообразных облаков, оттенки, полутона, перетекали из одной цветовой гаммы в другую. Все происходило медленно, плавно и тягуче. Я чувствовал умиротворенность и невероятную легкость. Как будто сила земного притяжения перестала действовать, и я свободно парил между всем этим фейерверком цвета. Неожиданно я услышал голос, он как будто шел из меня или был вокруг меня, тихий и спокойный. Он произнес всего два слова: «Еще рано».

И после этого все начало меняться. Облака цвета стали быстро крутиться и распадаться. Теперь оттенки наливались яркостью, и их ядовитость резала глаза. Стало холодно, в теле появилась тяжесть.  Пространство то расширялось, то сужалось. Я начал куда-то падать. Перед глазами, меняя друг друга, как кадры в фильме, проскакивали эпизоды моей жизни. Мне хотелось кричать, но я не мог. Тело было зажато в невидимых тесках. Я чувствовал кисловатый привкус страха на языке. Ужас дикий, первородный, всепоглощающий стал мною.

Потом я как будто упал на что-то твердое, но не чувствовал удара. Просто больше не падал. И снова темнота…

Очнулся от прикосновения, медсестра ставила капельницу».

 

«15 октября

Разбирал хлам в кладовке. Множество ненужного, но напоминающего, хранят бесправные кладовки.

Пыль прошлого. Старая кисть, с погрызенной рукояткой. Мой кокер Фимка постарался. Куча эскизов, зарисовок. Рассматривал их, как всезнающий старик. Где линия не выразительная, где задний план паршивый. Где это все?

Бабочка – мой триумф! Два года назад, в строгом костюме, при бабочке и с улыбкой смущения. Выставка в лучшем выставочном зале города! Камеры, вспышки фотоаппаратов, интервью. Я был на олимпе. Один! «Талантлив, молод, красив!»

А потом было все! Когда сказали, что выставка продана, я даже не понял сначала. «Все картины проданы» — фраза для гения! Эйфория для тщеславия…

После жизнь для приемов, вечеринок, светских тусовок! Блеск, красота – фальшивость, скука и лесть…

Тошнило».

 

«15 октября

Нашел ее письмо. Она любила мне писать. Она любила.

«Нет, я не начну стихами Цветаевой потому, что хочу, чтобы ты мной болел! Отдаваясь, наслаждаясь, получая и трепеща от желания. Хочу, чтобы сходил с ума,  сгорая от страсти. Хочу, чтобы думал обо мне, каждую секунду, чтобы я была в каждом миге прожитом тобой. Хочу безраздельно властвовать… и покоряться…

Ты говоришь: «Твой»…

Я вторю: «Да, мой»…

Мне нравиться твое «подчинение», нежность твоя, нравиться. Когда закрываешь глаза и стонешь в такт нашей страсти. Когда спрашиваешь, когда просишь, когда…

Весь мой! Буду улюлюкивать, убаюкивать тебя в объятьях, возбуждать, заводить в танце нашего безумия.

Лавой неудержимой, водой быстротечной в тебя, мой милый, буду вливаться.

Только позволь…»

Или страсть?

Помню ее глаза.  Она не дышала, когда увидела меня с «Рыжей». Не отрываясь, стеклянным взглядом – немое изваяние. Это была не она, а бледная пугающая нелепость. Анекдотичность бывает очень пугающей. Секунды – в года непрощения…

С «Рыжей» я познакомился в парке, предложил ее написать. Сразу было ясно, по быстрому согласию, что получиться не только портрет….

Она не дышала. А я нагло: «Присоединяйся!»

Позвоню ей, завтра».

 

* * *

Мне было холодно. Толи оттого, что у меня была температура, морозило, толи от ощущения какой-то безнадежности и потерянности, которая наполняла прочитанные строки.

Я налила чая, выдавила туда сок лимона и добавила две ложки малины. Закутанная в шаль, делая маленькие глотки приторного напитка, я стояла у окна и смотрела на падающие снежинки за окном. Мы как эти снежинки, кружимся, летим куда-то. И нас так много и все одинаковые. И только единицы за всю жизнь можно рассмотреть поближе. Когда опуститься на ладонь, одна из миллиона. И смотришь на нее и различаешь узор, бархатистость и причудливость переплетений. А потом тает ее неповторимость и превращается в слезу сожаления.

Я думала, имею ли я право читать эти дневники. Должен ли знать кто-то посторонний, о чем говоришь с самим собой?  Или каждый пишущий, надеется или даже желает, чтобы его поняли, пусть даже после?

Не пишу дневников. У меня они ассоциируются со смертью. Конспекты пути, ведущему  к концу. Да, мысли исчезают, их нужно записывать, но не отсчитывать в пользу вечности.

 

«20 октября

Чертов дождь. Третий день барабанная дробь и сырость. Порезался весь. Лицо горит.

Я начал ощущать тяжесть минут. В прошлой круговерти хотелось тишины и покоя. Сейчас это есть, но так жутко. Кажется, сижу в стеклянной  коробке и там за стеклом шум, движение, жизнь. А не разбить, не сломать прозрачную стену и остается, только прислонившись к стеклу смотреть и завидовать.

Написал вчера это. Почему-то в светло-синих тонах, совершено не мой цвет. Теперь все будет не мое. Аня сказала, что я так никогда не писал. Она права, но я и не жил так…

Радует, что работаю».

 

«27 октября

Кисть пляшет в руке, такое наслаждение. Неделю без отдыха. Уже и забыл, как это ощущать удовольствие, облегчение и удовлетворение одновременно. Чувствую, устал. Спина отваливается, но такой кайф – я творец!»

 

«31 октября

Пишу.

Устал».

 

«5 ноября

Сегодня позвонил Семену, пригласил на вино. Семен любит полусладкое грузинское. Три магазина обошел, чтобы найти достойное. Слякоть и грязь кругом, а было все-таки радостно, что у меня есть эта неуклюжая «Глыба».

 

«10 ноября

У меня ощущение, что работаю впустую. Малюю, малюю! Не сердцу, не рукам никакого удовлетворения. Кисти съеживаются, рассыпаются.  Чертовщина какая-то.

Вчера Аннушка принесла сгущенку. Неплохой цвет получается, если смешать с красным. Пол банки извел, остальное съел. С такими темпами, скоро  дойду до написания спермой.

Тошно».

 

«12 ноября

Бродил сегодня по городу. Старые улочки, потрескавшиеся дома. Легче дышаться на забытых временем улицах. Хрущевская оттепель в четырехэтажных крепышах, возвращает в беззаботное детство. Где четвертый этаж казался вершиной мира, дед Авраам – всеведущим оракулом, а бабушка Сара, его жена – доброй старушкой из сказки, которая и обогреет, и накормит, и спать уложит. Они были нашими соседями, напротив, в однокомнатной. Старенькие, но всегда подтянутые и свежие. Образцовая, интеллигентная, еврейская пара. Детей у них не было. И мы с моим другом Мишкой заваливались к ним в маленькую комнатку с предвосхищением чуда. И они нас никогда не разочаровывали. Чай, конфеты и непременно казинаки. Я до сих пор помню их вкус и хруст, ощущение маленького взрыва на зубах. Пахло у них хлебом, простоквашей и пищевой эссенцией – такой сладкий, лимонный аромат. Дед Авраам рассказывал старые еврейские притчи, а бабушка Сара гладила нас по головам и шептала: «Так и было. Так и было».

Так было.

Хорошо».

 

«15 ноября

Моя Глыба-Семен приплыл с новой картиной и вином. Рад был его видеть. Три дня уже ни с кем не разговаривал. Он был одет в длинный черный свитер и черные джинсы. Глядя на него, подумал еще кадило в руки и хоть сейчас на службу. А от его баса прихожане точно были бы в восторге.  Что-то такое было… Моя старая картина, я ее не закончил. Нужно туда его вписать в образе батюшки… Да.

Хорошо посидели. Вечерний пейзаж Семену удался. Очень живо и так как-то спокойно и мастерски написано. Широкая степь, вдалеке одинокий конь на багровом заходящем солнце. Небо прорезано лучами, а на переднем плане маленький темно-зеленый росток.

Похвалил его.

Сидели долго. Спорили о сегодняшней моде на авангард. Он доказывал, что это искусство видеть мир под другим углом, иллюзорность и креатив… Глупость. Есть школа, а есть бездарность, прикрываемая модным словом «беспредметное искусство». Вообщем,  ни до чего не договорились, каждый при своем.

Курить».

 

* * *

Грипп начал сдавать позиции. Температура спала, нос понемногу стал улавливать запахи. Голос звучал еще пока как у не просыхающей пьянчужки, но горло уже не болело.

Артур пришел с работы злой и сказал, что «собачьи дни» нужно оплачивать по двойному тарифу. Я прохрипела, что в таком случае мы бы все были миллионерами. Он улыбнулся и, чмокнув меня в щеку, ушел на кухню строгать солдатиков.

Кто-то материться, пытаясь, справится со стрессом, кто-то бьет посуду, медитирует или слушает музыку. Мой же муж, надевает фартук, и становиться скульптором, вытачивая из кусочков дерева, фигурки давно ушедшей эпохи. Так тихо и монотонно вжик-вжик, уходит и забывается. Вжик-вжик размеренно по миллиметру. Создается что-то новое из нетерпения и суматохи. Прошлое из забывания настоящего.

 

«21 ноября

Я в бешенстве. Только в пятом часу утра лег и мгновенно уснул. Через секунду вода. Вскочил, сразу и не понял, что происходит. Ною даже не снилось такое. Вода по стенам, на потолке разрастающиеся лужицы – дождь на голову. В мокрых тапочках пошлепал на верх к соседям. Тарабанил минуть пять. О, вот они мы! Порванная майка, семейные трусы и недельный перегар. Витек, даже не заметил, что стоит по щиколотку в воде.

«Приплыли, Витек!» —  крикнул я в его помятое, сонное лицо.

«Кто?»  — непонимающе спросил он.

Я, оттолкнув его, побежал на кухню, где хлестала вода из раковины, заваленной немытой посудой. Закрыл кран и, вытащив часть посуды, чтобы вода стала спускаться, крикнул Витьку: «Тряпки неси!»

До девяти мы вымачивали его конуру. Потом я спустился к себе делать тоже самое.

Дерьмо».

 

«22 ноября

Квартира похожа на неведомого монстра. Языки, отошедших от стен обоев,  свисают тут и там как будто готовясь заглотнуть любого, кто к ним приблизиться. Потеки и пятна, вздувший паркет – «упадок и разорение в нашем хозяйстве». Сосед обещнулся все исправить, как только выйдет из-за поя. Но мне кажется, что он в новый только зашел.

Квартира стала совсем другой. Странно, кажется, что даже родней. Хаос и не причастность к идеалу, это по мне.

Нравится».

 

«25 ноября

Трясет всего. Курю одну за одной.

Гулял в парке. Встретил Лену – любительницу писем. Цветущая и улыбающаяся. Гуляла с малышом в коляске. А я, как провинившийся пацан, спрятался за дерево, чтобы она меня не заметила. У ребенка ее глаза, голубовато-серые и маленькая родинка на подбородке. Такой забавный малыш. Я смотрел, как она гуляет по аллеям и что-то говорит малышу, улыбается, когда он ей отвечает. Счастливая и раскованная в своем материнстве. Если бы не память прошлого, я наверняка бы влюбился в эту красивую женщину. Но уже поздно для любви.

Глупость всегда первая»!

 

«27 ноября

Выпал первый снег. Стало холодно и сразу ветрено. Нужно достать свитер – моего молчаливого друга тепла и уюта.

Снилось, что летал. Свободно и бездумно. Над городом исполосованным улицами, над только вспаханной землей, над выжженной степью, над пиками тополей, над белоснежными горами.

Росту».

 

«30 ноября

Наконец-то отыскал ее. Да, действительно, незаконченная. У Аннушки дома, на чердаке. Еще голову ломал, где же она.  Так рад, как будто клад откапал. Надо же, я ее начал еще 10 лет назад. Все написано и так четко, кроме лица женщины. Так и осталось белое пятно. Я ви -…

 

* * *

Последний лист из дневника был вырван. Я даже охнула. Терпеть не могу неопределенности. Если я смотрю фильм (или книгу читаю) и он заканчивается в неопределенности. Вообщем сами думайте что там и как, меня это в ярость приводит. Задумка режиссера! Да, гад этот режиссер или сценарист. Мучайся потом догадками. Незаконченный «Гештальт». Вот и тут строки обрывались и это гнетущее чувство неудовлетворение…

Я позвонила Иришке. Сотовый недоступен. Домой, и пытаться не стоит, так рано ее все равно дома не бывает.

Решила подождать. Не решила, вынуждена была. Через два часа сотовый все также мертв. Зачем человеку мобильная связь, если мобильности у него ноль? Уже стала переживать, может, случилось что?

Иришка объявилась сама.

«Маришка я такие сапоги купила!»

«У тебя почему сотовый отключен?» — строго, по-матерински спросила я.

«Разрядился. Зарядить забыла. Они такие черные на маленькой танкетке!» — все не унималась она.

«А следить за зарядкой не побывала?» — нервно, почти крича, произнесла я.

«Ты чего?» — не понимая, прошептала подруга.

«Я… Да я… Волноваться за тебя уже начала» — понизив голос и более мягко ответила я – «Может зайдешь сегодня ко мне? Артур в командировке, как раз и сапоги покажешь».

Энтузиазм в восторженном писке провозгласил бессонную ночь и перемывание косточек всем знакомым.

Через час подруга была у меня. Она принесла не только сапоги, но и духи, кофточки, новую косметику и еще кучу всяких безделушек. Так что дефиле закончилось далеко за полночь. После бутылки «Мартини» и шопинговой эйфории, наконец-то речь зашла о дневниках. Я рассказала, что записи обрываются. И Иришка, уже скучающе и зевая, предложила съездить завтра к сестре художника. Расспросить что да как. Я спросила, удобно ли это будет? На что Ирина заметила, что Аннушка замечательный человек и всегда рада гостям. Завтра она ей позвонит и договориться о встрече. Я была счастлива. Моя пытка тряпками не была напрасна. Завтра можно завершить «Гештальт».

 

* * *

Дверь нам открыла симпатичная молодая женщина с русыми локонами и зелеными глазами. Пока Иришка изощрялась в моем представлении, она удивленно и внимательно смотрела на меня. Я уже начала волноваться. Может, тушь потекла или на носу что-нибудь. Но как только болтушка закончила свое повествование, Анна улыбнулась и сказала, что давно нас ждет и рада, что мы приехали.

Мы прошли в гостиную с камином и утонули в большом белоснежном диване.

«Я поставлю чай» —   сказала Аня и вышла.

У Иришки зазвонил сотовый и она вкрадчиво начала кого-то отчитывать. Я тем временем разглядывала комнату. Большая, светлая, ничего лишнего. Хозяйка этого дома любит уют и не захламляет жилище разными мелочами. Несколько семейных фотографий на камине, картины на стенах, в основном, пейзажи. Но был еще и портрет молодого человека, его лицо показалось мне знакомым. Он сидел полу боком и смотрел вверх, а правая рука держала мочку уха.

«Нравится?» — произнесла Анна за моей спиной.

Я вздрогнула, она подошла ко мне очень тихо — «Да интересный портрет».

«Это автопортрет. Влад написал, когда ему было двадцать.

«Я не специалист, но очень здорово написано» — заметила я.

Она посмотрела на меня также пристально, как при встрече.

Я спросила: «Что-то не так?»

«Не, нет. Все нормально. Простите меня за столь пристальный взгляд. Просто я так много о Вас слышала» — как бы оправдываясь, ответила Анна.

«Догадываюсь от кого» — с улыбкой произнесла я.

Анна тоже улыбнулась и сказав, что пошла за чаем, скрылась за дверью.

Чертыхаясь, Ирина выключила телефон и подошла ко мне.

«Веселенький портретик. Это ее брат, наверное? Симпатичный был мужчинка» — она чмокнула губами.

Анна располагала к себе. Тихая, степенная, с милой улыбкой и немного грустными, но все понимающими глазами. Она рассказывала о семье, о брате.

Их родители познакомились на Украине. Там же появились Влад и Анна. Работа отца предполагала частые переезды, так они оказались здесь. Мама была учительницей математики в старших классах. И проработала в школе до пенсии. Они ушли один за другим. Сначала отец, потом, через пол года мать. Не умели друг без друга. Влад это мучительно перенес. Не мог работать, пил. Затем взял себя в руки, выставку сделал. Все работы были проданы. Потом много ездил, заграницу несколько раз. Любил казинаки и кокер спаниеля Фимку.

Я сказала, что в дневниках отсутствуют последние страницы. Записи обрываются, она что-нибудь знает об этом?

«Пойдемте» — тихо произнесла Анна и взяла меня за руку – «Ирочка извините, но мне Марине  нужно кое-что показать».

Ирина, сгорая от любопытства и разочарования, что она осталась не удел, все же поборола свое возмущение и весело заметила, что ей и тут хорошо.

Мы с Анной поднялись на второй этаж, потом выше на мансарду. В пустой, пыльной, изрезанной балками комнате стоял мольберт с картиной закрытой тканью. Рядом была тумбочка, на которой располагались краски и палитра, стул и несколько картин без рам, прислоненных к одной из балок.

Анна остановилась около мольберта.

«Последние дни он работал здесь. Работал до исступления. Как будто боялся не успеть» — ее голос дрожал – «Он все твердил, что скоро закончит и нужно еще немного». Она заплакала.

Я растеряла, не знала, что делать. Анна подошла к картине и продолжала – «Он сказал, что увидел Вас. Наконец-то увидел». Сказав это, она сдернула ткань с полотна.

Я увидела спину в темно-синем плаще, профиль мужчины был обращен к какой-то женщине. Было похоже, что он разговаривал с ней… Женщина с непокрытой головой… Молодая… Это, невозможно… невозможно… Оцепенение полностью завладело моим телом. Это я. Я была нарисована на картине. Было еще много размытых фигур с веточками вербы.

Мне стало дурно. Воздуха не хватало, я начала задыхаться. Теперь я вспомнила того незнакомца в церкви и поняла, почему мне было знакомо лицо с портрета в гостиной.

«Вы его знали?» — голос Анны помог немного придти в себя.

«Нет. Нет. Я его встретила в церкви, весной. Там» — указала я на картину – «Я стояла, он подошел. Рассказывал мне…. мне… мне… о Вербном воскресенье».

«Это не возможно. Он умер в прошлом году, еще до нового года».

«Но я же  его видела. Все было, как на картине» — сдавленным голосом произнесла я.

«Он знал, что вы придете. Знал… Он умер здесь. Сердце. Сказал, что вы придете за картиной».

Я чуть не упала. Схватилась рукой за деревянный брус и задрожала, как будто через меня провели разряд тока.

«Ну, что Вы? Что Вы?» — Анна меня подхватила.

Я все думала, как это возможно. Не могла ничего понять.

Уже потом, сидя за рюмочкой, Анна рассказывала, каким для нее шоком было увидеть меня на фотографиях у Ирины на День рождении. Я тогда была в другом городе и не могла приехать. Ирина, как всегда бывает, когда она на веселее, любит показывать фотографии.

Анна сначала думала, что ей показалась. Но, вглядываясь снова и снова, поняла, что я и есть та женщина с картины. Поэтому и дала прочитать дневники брата. Думала, что нас что-то связывает.

 

* * *

Этой же ночью мне приснился сон. Я поднимаюсь по лестнице на мансарду. Открываю дверь и вижу Влада. Он стоит ко мне спиной, смотрит на картину. Я не вижу его лица, но знаю, что он улыбается. Подхожу к нему, слыша, как звучно постукивают каблуки по дощатому полу. Двигаюсь, но не приближаюсь, а с каждым шагом отдаляюсь все дальше. У меня появляется чувство беспокойства и страха. Наконец он оборачивается. Лицо его спокойное и светлое, как будто он стоит под яркими лучами солнца. Влад улыбается и закрывает глаза и я, повинуясь его неведомому приказу, делаю то же самое.

Открыла глаза я уже утром, когда утренние зайчики прыгали в просвете занавесок.

 

Как записаться на экстрасенсорный прием к Кайрату и Валентине можно узнать здесь: http://ksvety.com/2425

Автор записи: Кинибаев Кайрат

Если вы заметили орфографическую ошибку, пожалуйста, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter.
Похожие записи:
8 комментариев на “Проза и стихи наши и друзей сайта”
  1. # 1 Дункан

    класс! аж до слез радости прошибает!!!! Спасибо автору!

    03.10.2013 | 11:00
  2. # 2 Юля

    Написано очень талантливо.

    03.10.2013 | 12:18
  3. # 3 Zabava

    Понравилось. Обороты необычные и красивые, стиль.. Окунаешься в повествование…

    04.10.2013 | 07:43
  4. # 4 Кинибаев Кайрат

    В рассказе «Старик»,по моему описан смысл жизни, то есть все о чем мы говорим на сайте просто в одном рассказе. Во втором загадка, которая толкает задуматься о «правильности догм» современного понимания мира.

    05.10.2013 | 06:18
  5. # 5 maxim

    Если повествование трогает, где-то глубоко внутри, заставляет задуматься…… Значит оно не зря написано, а автор смог заставить посмотреть вглубь себя читателя. Спасибо автору, Кайрату и всему коллективу.

    10.10.2013 | 09:35
  6. # 6 Ринат

    Спасибо за рассказы. Действительно талантливо написано. Но «Старик» читается тяжело да и смысл очень поверхностный, видимо написан раньше. «Вербное воскресение» понравилось больше, особенно дневники Влада. Описание клинической смерти вообще гениально. Ждем еще, довольно интересно.

    11.10.2013 | 21:39
  7. # 7 Ринат

    Я б свои стихи с разрешения Кайрата опубликовал. Писал давным-давно, но многим нравятся.

    11.10.2013 | 21:43
  8. # 8 Кинибаев Кайрат

    Ринат пришли мне на личную почту, я прочту и выставим. Так же ко всем обращение,если есть что то подобное, то присылайте мне на почту. Желательно чтобы они касались мистики, человека, развития и было о чем задуматься.

    12.10.2013 | 05:11
Оставить комментарий


Subscribe without commenting

Система Orphus